Повесть о Капитане Копейкине

Николай Гоголь

МЕРТВЫЕ ДУШИ

Текст печатается по изданию:

Н. В. Гоголь , Собрание сочинений в 7 томах, т. 5,

ИХЛ, М. 1967

ТОМ 1-ый

Глава 1-ая

В ворота гостиницы губернского городка NN въехала достаточно прекрасная рессорная маленькая бричка, в какой ездят холостяки: отставные подполковники, штабс-капитаны, помещики, имеющие около сотки душ фермеров, — словом, все те, которых именуют господами Повесть о Капитане Копейкине средней руки. В бричке посиживал государь, не красавчик, да и не дурной внешности, ни очень толст, ни очень тонок; нельзя сказать, чтоб стар, но ж и не так, чтоб очень молод. Заезд его не произвел в городке совсем никакого шума и не был сопровожден ничем особым; только два российские Повесть о Капитане Копейкине мужчины, стоявшие у дверей кабака против гостиницы, сделали кое-какие замечания, относившиеся, вобщем, более к экипажу, чем к сидевшему в нем. «Вишь ты, — произнес один другому, — вон какое колесо! что ты думаешь, доедет то колесо, если бы случилось, в Москву либо не доедет?» — «Доедет», — отвечал другой. «А в Казань Повесть о Капитане Копейкине-то, я думаю, не доедет?» — «В Казань не доедет», — отвечал другой. Этим разговор и кончился Да еще, когда бричка подъехала к гостинице, повстречался юноша в белоснежных канифасовых штанах, очень узеньких и маленьких, во фраке с покушеньями на моду, из-под которого видна была манишка, застегнутая тульскою булавкою с бронзовым пистолетом Повесть о Капитане Копейкине. Юноша повернулся вспять, поглядел экипаж, придержал рукой картуз, чуть ли не слетевший от ветра, и пошел собственной дорогой.

Когда экипаж въехал на двор, государь был встречен трактирным слугою, либо половым, как их именуют в российских трактирах, живым и вертлявым до таковой степени, что даже нельзя было разглядеть Повесть о Капитане Копейкине, какое у него было лицо. Он выбежал проворно, с салфеткой в руке, — весь длиннющий и в длинноватом демикотонном сюртуке со спинкою чуть ли не на самом затылке, встряхнул волосами и повел проворно государя ввысь по всей древесной галерее демонстрировать ниспосланный ему богом покой. Покой был известного рода, ибо гостиница была Повесть о Капитане Копейкине тоже известного рода, другими словами конкретно такая, как бывают гостиницы в губернских городках, где за два рубля в день проезжающие получают покойную комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов, и дверцей в примыкающее помещение, всегда заставленною комодом, где устроивается сосед, неразговорчивый и размеренный человек, но очень любознательный, интересующийся Повесть о Капитане Копейкине знать о всех подробностях проезжающего. Внешний фасад гостиницы отвечал ее внутренности: она была очень длинна, в два этажа; нижний не был выщекатурен и оставался в красных кирпичиках, еще больше потемневших от лихих погодных перемен и грязноватых уже самих по для себя; верхний был выкрашен вечною желтою краскою Повесть о Капитане Копейкине; понизу были лавочки с хомутами, веревками и баранками. В угольной из этих лавочек, либо, лучше, в окне, помещался сбитенщик с самоваром из красноватой меди и лицом так же красноватым, как самовар, так что издалече можно бы поразмыслить, что на окне стояло два самовара, если бы один самовар не был Повесть о Капитане Копейкине с черною как смоль бородою.

Пока приезжий государь осматривал свою комнату, внесены были его манатки: сначала чемодан из белоснежной кожи, несколько поистасканный, показывавший, что был не впервой в дороге. Чемодан занесли кучер Селифан, низенький человек в тулупчике, и прислужник Петрушка, малый лет 30, в просторном старом сюртуке, как видно с барского плеча, малый Повесть о Капитане Копейкине мало грозный на взор, с очень большими губками и носом. Прямо за чемоданом внесен был маленький ларчик красноватого дерева с штучными выкладками из карельской березы, сапожные колодки и закрученая в голубую бумагу жареная курица. Когда все это было внесено, кучер Селифан отправился на конюшню возиться около лошадок, а прислужник Повесть о Капитане Копейкине Петрушка стал устроиваться в малеханькой фронтальной, очень черной конурке, куда уже успел притащить свою шинель и совместно с нею некий собственный свой запах, который был сообщен и принесенному прямо за тем мешку с различным лакейским туалетом. В этой конурке он приладил к стенке узенькую трехногую кровать, накрыв Повесть о Капитане Копейкине ее маленьким подобием тюфяка, убитым и плоским, как блин, и, может быть, так же замаслившимся, как блин, который удалось ему вытребовать у владельца гостиницы.

Покамест слуги управлялись и возились, государь отправился в общую залу. Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает прекрасно: те же стенки, выкрашенные алкидной краской Повесть о Капитане Копейкине, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами различных проезжающих, а еще больше туземными купеческими, ибо негоцианты по торговым денькам приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со обилием висячих стеклышек, которые прыгали и Повесть о Капитане Копейкине звенели каждый раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором посиживала такая же пучина чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во всю стенку, писанные алкидными красками, — словом, все то же, что и всюду; только и различия, что на одной картине изображена была Повесть о Капитане Копейкине нимфа с такими большими грудями, какие читатель, правильно, никогда не видывал. Схожая игра природы, вобщем, случается на различных исторических картинах, непонятно в какое время, откуда и кем привезенных к нам в Россию, другой раз даже нашими вельможами, любителями искусств, накупившими их в Италии по совету везших их курьеров. Государь сбросил с Повесть о Капитане Копейкине себя картуз и размотал с шейки шерстяную, радужных цветов косынку, какую женатым приготавливает своими руками жена, снабжая солидными наставлениями, как закутываться, а холостым — наверняка не могу сказать, кто делает, бог их знает, я никогда не носил таких косынок. Размотавши косынку, государь повелел подать для себя обед. Покамест ему Повесть о Капитане Копейкине подавались различные обыденные в трактирах блюда, как-то: щи с слоеным пирожком, нарочно сберегаемым для проезжающих в течение нескольких неделей, мозги с горошком, сосиски с капустой, пулярка жареная, огурец соленый и нескончаемый слоеный сладкий пирожок, всегда готовый к услугам; покамест ему все это подавалось и нагретое, и просто Повесть о Капитане Копейкине прохладное, он принудил слугу, либо полового, говорить всякий вздор — о том, кто содержал до этого трактир и кто сейчас, и много ли дает дохода, и большой ли мерзавец их владелец; на что половой, по обыкновению, отвечал: «О, большой, государь, мошенник». Как в просвещенной Европе, так и в просвещенной Рф Повесть о Капитане Копейкине есть сейчас очень много почетных людей, которые без того не могут поесть в трактире, чтобы не побеседовать с слугою, а время от времени даже весело пошутить над ним. Вобщем, приезжий делал не всё пустые вопросы; он с чрезвычайною точностию расспросил, кто в городке губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор Повесть о Капитане Копейкине, — словом, не пропустил ни 1-го значимого бюрократа; но еще с большею точностию, если даже не с ролью, расспросил обо всех значимых помещиках: сколько кто имеет душ фермеров, как далековато живет от городка, какого даже нрава и как нередко приезжает в город; расспросил пристально о состоянии края: не было ли каких заболеваний Повесть о Капитане Копейкине в их губернии — повальных горячек, убийственных какие-либо лихорадок, оспы и тому подобного, и все так серьезно и с такою точностию, которая демонстрировала более, чем одно обычное любопытство. В приемах собственных государь имел что-то приличное и высмаркивался очень звучно. Непонятно, как он это делал, но Повесть о Капитане Копейкине только нос его звучал, как труба. Это, по-моему, совсем невинное достоинство зополучило, но ж, ему много почтения со стороны трактирного слуги, так что он каждый раз, когда слышал этот звук, встряхивал волосами, выпрямливался почтительнее и, нагнувши с вышины свою голову, спрашивал: не надо ли чего? После обеда государь выкушал Повесть о Капитане Копейкине чашечку кофею и сел на диванчик, подложивши для себя за спину подушку, которую в российских трактирах заместо эластической шерсти набивают кое-чем очень схожим на кирпич и булыжник. Здесь начал он зевать и отдал приказ отвести себя в собственный нумер, где, прилегши, уснул два часа. Отдохнувши, он написал на лоскутке Повесть о Капитане Копейкине бумажки, по требованию трактирного слуги, чин, имя и фамилию для сообщения куда следует, в полицию. На бумажке половой, спускаясь с лестницы, прочел по складам последующее: «Коллежский советник Павел Иванович Чичиков, помещик, по своим надобностям». Когда половой все еще разбирал по складам записку, сам Павел Иванович Чичиков отправился поглядеть город Повесть о Капитане Копейкине, которым был, как казалось, удовлетворен, ибо отыскал, что город никак не уступал другим губернским городкам: очень лупила в глаза желтоватая краска на каменных домах и робко темнела сероватая на древесных. Домы были в один, два и полтора этажа, с нескончаемым мезонином, очень прекрасным, по воззрению губернских архитекторов Повесть о Капитане Копейкине. Местами эти дома казались затерянными посреди широкой, как поле, улицы и бесконечных древесных заборов; местами сбивались в кучу, и тут было приметно более движения народа и живости. Попадались практически смытые дождиком вывески с кренделями и сапогами, где-то с нарисованными голубыми штанами и подписью какого-то Аршавского портного; где магазин с картузами Повесть о Капитане Копейкине, фуражками и надписью: «Иностранец Василий Федоров»; где нарисован был бильярд с 2-мя игроками во фраках, в какие одеваются у нас на театрах гости, входящие в последнем акте на сцену. Игроки были изображены с прицелившимися киями, несколько вывороченными вспять руками и косыми ногами, только-только сделавшими на воздухе Повесть о Капитане Копейкине антраша. Под всем этим было написано: «И вот заведение». Где-то просто на улице стояли столы с орешками, мылом и пряниками, схожими на мыло; где харчевня с нарисованною толстою рыбою и воткнутою в нее вилкою. Почаще же всего приметно было потемневших двуглавых муниципальных орлов, которые сейчас уже изменены Повесть о Капитане Копейкине лаконическою надписью: «Питейный дом». Мостовая всюду была плоховата. Он заглянул и в городской сад, который состоял из тонких дерев, плохо принявшихся, с подпорками понизу, в виде треугольников, очень прекрасно выкрашенных зеленою масляною краскою. Вобщем, хотя эти деревца были не выше тростника, о их было сказано в газетах при описании Повесть о Капитане Копейкине иллюминации, что «город наш украсился, благодаря попечению штатского правителя, садом, состоящим из тенистых, широковетвистых дерев, дающих прохладу в жаркий день», и что при всем этом «было очень умилительно глядеть, как сердца людей трепетали в излишке благодарности и струили потоки слез в символ признательности к государю градоначальнику». Расспросивши тщательно будочника, куда можно пройти Повесть о Капитане Копейкине поближе, если пригодится, к собору, к присутственным местам, к губернатору, он отправился посмотреть на реку, протекавшую посредине городка, дорогою оторвал прибитую к столбу афишу, с тем чтоб, пришедши домой, прочесть ее хорошо, поглядел внимательно на проходившую по древесному тротуару даму недурной внешности, за которой следовал мальчишка в военной ливрее Повесть о Капитане Копейкине, с узелком в руке, и, снова окинувши все очами, вроде бы с тем, чтоб отлично припомнить положение места, отправился домой прямо в собственный нумер, поддерживаемый немного на лестнице трактирным слугою. Накушавшись чаю, он сел перед столом, повелел подать для себя свечу, вытащил из кармашка афишу, поднес ее Повесть о Капитане Копейкине к свече и стал читать, прищуря незначительно правый глаз. Вобщем, восхитительного незначительно было в афишке: давалась драма г. Коцебу, в какой Ролла играл г. Поплёвин, Кору — девушка Зяблова, остальные лица были и того наименее замечательны; но же он прочитал их всех, добрался даже до цены партера и вызнал, что афиша Повесть о Капитане Копейкине была написана в типографии губернского правления, позже переворотил на другую сторону: выяснить, нет ли и там чего-нибудь, но, не нашедши ничего, протер глаза, свернул чистоплотно и положил в собственный ларчик, куда имел обыкновение ложить все, что ни попадалось. Денек, кажется, был заключен порцией прохладной телятины, бутылкою кислых щей и Повесть о Капитане Копейкине крепким сном во всю насосную завертку, как выражаются в других местах широкого российского страны.

Весь последующий денек посвящен был визитам; приезжий отправился делать визиты всем городским сановникам. Был с уважением у губернатора, который, как оказывается, подобно Чичикову был ни толст, ни тонок собой, имел на шейке Анну, и поговаривали Повесть о Капитане Копейкине даже, что был представлен к звезде;[1]впрочем, был большой добряк и даже сам вышивал время от времени по тюлю. Позже отправился к вице-губернатору, позже был у прокурора, у председателя палаты, у полицеймейстера, у откупщика, у начальника над казенными фабриками… жалко, что несколько тяжело упомнить всех сильных мира этого Повесть о Капитане Копейкине; но достаточно сказать, что приезжий оказал необычную деятельность насчет визитов: он явился даже заверить уважение инспектору докторской управы и городскому конструктору. И позже еще длительно посиживал в бричке, придумывая, кому бы еще дать визит, да уж больше в городке не нашлось чиновников. В дискуссиях с сими Повесть о Капитане Копейкине властителями он очень умело умел польстить каждому. Губернатору намекнул как-то вскользь, что в его губернию въезжаешь, как в рай, дороги всюду бархатные, и что те правительства, которые назначают мудрейших сановников, достойны большой похвалы. Полицеймейстеру произнес что-то очень лестное насчет городских будочников; а в дискуссиях с вице-губернатором Повесть о Капитане Копейкине и председателем палаты, которые были еще только статские советники, произнес даже ошибкою дважды: «ваше превосходительство», что очень им понравилось. Следствием этого было то, что губернатор сделал ему приглашение пожаловать к нему такого же денька на домашнюю вечеринку, остальные бюрократы тоже, с собственной стороны, кто на обед, кто на бостончик, кто Повесть о Капитане Копейкине на чашечку чаю.

О для себя приезжий, как казалось, избегал много гласить; если же гласил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в таких случаях воспринимал несколько книжные обороты: что он незначащий червяк мира этого и не достоин того, чтоб много о нем хлопотали, что испытал Повесть о Капитане Копейкине много на веку собственном, перетерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что сейчас, желая успокоиться, отыскивает выбрать в конце концов место для жительства, и что, прибывши в этот город, почел за обязательный долг заверить свое уважение первым его сановникам. Вот все, что узнали Повесть о Капитане Копейкине в городке об этом новеньком лице, которое очень скоро не преминуло показать себя на губернаторской вечеринке. Изготовление к этой вечеринке заняло с лишком два часа времени, и тут в приезжем оказалась такая бдительность к туалету, какой даже не всюду видывано. После маленького послеобеденного сна он отдал приказ подать Повесть о Капитане Копейкине помыться и очень длительно тер мылом обе щеки, подперши их извнутри языком; позже, взявши с плеча трактирного слуги полотенце, вытер им со всех боков полное свое лицо, начав из-за ушей и фыркнув до этого раза два в самое лицо трактирного слуги. Позже надел перед зеркалом манишку, выщипнул Повесть о Капитане Копейкине вылезшие из носу два волоска и конкретно за тем очутился во фраке брусничного цвета с искрой. Таким макаром одевшись, покатился он в своем экипаже по нескончаемо широким улицам, озаренным тощим освещением из где-то мелькавших океан. Вобщем, губернаторский дом был так освещен, хоть бы и для бала; коляска с фонарями Повесть о Капитане Копейкине, перед подъездом два жандарма, форейторские клики вдалеке — словом, всё как необходимо. Вошедши в зал, Чичиков был должен на минутку зажмурить глаза, так как сияние от свеч, ламп и дамских платьев был ужасный. Все было залито светом. Темные фраки мерцали и носились врознь и кучами там и там Повесть о Капитане Копейкине, как носятся мухи на белоснежном зияющем рафинаде в пору горячего июльского лета, когда древняя ключница рубит и разделяет его на сверкающие осколки перед открытым окном; детки все глядят, собравшись вокруг, следя интересно за движениями жестких рук ее, подымающих молот, а воздушные эскадроны мух, поднятые легким воздухом, влетают смело, как полные хозяева Повесть о Капитане Копейкине, и, пользуясь подслеповатостию старухи и солнцем, беспокоящим глаза ее, обсыпают вкусные кусочки где вразбитную, где густыми кучами Насыщенные богатым летом, и без того на всяком шагу расставляющим вкусные блюда, они влетели совсем не с тем, чтоб есть, но чтоб только показать себя, пройтись взад и вперед по сладкой Повесть о Капитане Копейкине куче, пошеркать одна о другую задние либо фронтальные ножки, либо почесать ими у себя под крылышками, либо, протянувши обе фронтальные лапки, пошеркать ими у себя над головою, оборотиться и снова улететь, и снова прилететь с новыми докучливыми эскадронами. Не успел Чичиков оглядеться, как уже был схвачен под руку губернатором, который Повесть о Капитане Копейкине представил его здесь же губернаторше. Приезжий гость и здесь не уронил себя: он произнес некий комплимент, очень солидный для человека средних лет, имеющего чин не очень большой и не очень малый. Когда установившиеся пары танцующих притиснули всех к стенке, он, заложивши руки вспять, глядел на их минутки две очень пристально Повесть о Капитане Копейкине. Многие дамы были отлично одеты и по моде, другие оделись во что бог послал в губернский город. Мужчины тут, как и всюду, были 2-ух родов: одни тоненькие, которые всё увивались около дам; некие из их были такового рода, что с трудом можно было отличить их от петербургских, имели так Повесть о Капитане Копейкине же очень продуманно и со вкусом зачесанные бакенбарды либо просто благовидные, очень гладко выбритые овалы лиц, так же небережно подседали к дамам, так же гласили по-французски и смешили дам так же, как и в Петербурге. Другой род парней составляли толстые либо такие же, как Чичиков Повесть о Капитане Копейкине, другими словами не так чтоб очень толстые, но ж и не тонкие. Эти, напротив того, косились и пятились от дам и поглядывали только по сторонам, не расставлял ли где губернаторский слуга зеленоватого стола для виста. Лица у их были полные и круглые, на других даже были бородавки, кое-кто был и Повесть о Капитане Копейкине рябоват, волос они на голове не носили ни хохлами, ни буклями, ни на манер «черт меня побери», как молвят французы, — волосы у их были либо низковато подстрижены, либо прилизаны, а черты лица больше округленные и прочные. Это были знатные бюрократы в городке. Как досадно бы это не звучало! толстые могут Повесть о Капитане Копейкине лучше на этом свете обделывать дела свои, ежели тоненькие. Тоненькие служат больше по особым поручениям либо только числятся и виляют туда и сюда; их существование как-то очень просто, воздушно и совершенно ненадежно. Толстые же никогда не занимают косвенных мест, а все прямые, и уж если сядут где Повесть о Капитане Копейкине, то сядут накрепко и прочно, так что скорей место затрещит и угнется под ними, а они не слетят. Внешнего блеска они не обожают; на их фрак не так ловко скроен, как у тонких, зато в шкатулках благодать божия. У тоненького в три года не остается ни одной души Повесть о Капитане Копейкине, не заложенной в ломбард; у толстого тихо, глядь — и явился где-нибудь в конце городка дом, приобретенный на имя супруги, позже в другом конце другой дом, позже близ городка деревенька, позже и село со всеми угодьями. В конце концов толстый, послуживши богу и сударю, заслуживши всеобщее почтение, оставляет службу, перебирается и Повесть о Капитане Копейкине делается помещиком, славным русским барином, хлебосолом, и живет, и отлично живет. А после него снова тоненькие наследники спускают, по русскому обычаю, на курьерских все отцовское добро. Нельзя утаить, что практически такового рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого было то Повесть о Капитане Копейкине, что он в конце концов присоединился к толстым, где повстречал практически все знакомые лица: прокурора с очень темными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так, будто бы бы гласил: «Пойдем, брат, в другую комнату, там я для тебя что-то скажу», — человека, вобщем, сурового и неразговорчивого; почтмейстера, низенького Повесть о Капитане Копейкине человека, но остряка и философа; председателя палаты, очень рассудительного и разлюбезного человека, — которые все приветствовали его, как древнего знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, вобщем, не без приятности. Здесь же познакомился он с очень вежливым и учтивым помещиком Маниловым и несколько неловким на взор Собакевичем, который с первого раза Повесть о Капитане Копейкине ему наступил на ногу, сказавши: «Прошу прощения». Здесь же ему всунули карту на вист, которую он принял с таким же обходительным поклоном. Они сели за зеленоватый стол и не вставали уже до ужина. Все дискуссии совсем закончились, как случается всегда, когда в конце концов предаются занятию дельному. Хотя почтмейстер был Повесть о Капитане Копейкине очень речист, да и тот, взявши в руки карты, тот же час выразил на лице собственном мыслящую физиономию, покрыл нижнею губою верхнюю и сохранил такое положение во всегда игры. Выходя с фигуры, он ударял по столу прочно рукой, приговаривая, если была дама: «Пошла, древняя попадья!», если Повесть о Капитане Копейкине же повелитель: «Пошел, тамбовский мужчина!» А председатель приговаривал: «А я его по усам! А я ее по усам!» Время от времени при ударе карт по столу вырывались выражения: «А! была не была, не с чего, так с бубен!» Либо же просто восклицания: «черви! червоточина! пикенция!» либо: «пикендрас! пичурущух! пичура!» и Повесть о Капитане Копейкине даже просто: «пичук!» — наименования, которыми перекрестили они масти в собственном обществе. По окончании игры спорили, обыкновенно, достаточно звучно. Приезжий наш гость также спорил, но как-то очень умело, так что все лицезрели, что он спорил, а меж тем приятно спорил. Никогда он не гласил: «вы пошли», но: «вы изволили пойти Повесть о Капитане Копейкине», «я имел честь покрыть вашу двойку» и тому схожее. Чтоб еще больше согласить в чем-нибудь собственных врагов, он каждый раз подносил им всем свою серебряную с финифтью табакерку, на деньке которой увидели две фиалки, положенные туда для аромата. Внимание приезжего в особенности заняли помещики Манилов и Повесть о Капитане Копейкине Собакевич, о которых было упомянуто выше. Он тотчас же осведомился о их, отозвавши здесь же несколько в сторону председателя и почтмейстера. Несколько вопросов, им изготовленных, проявили в госте не только лишь любознательность, да и основательность; ибо сначала расспросил он, сколько у каждого из их душ фермеров и в каком положении Повесть о Капитане Копейкине находятся их имения, а позже уже осведомился, как имя и отчество. В незначительно времени он совсем успел обворожить их. Помещик Манилов, еще совсем человек не старый, имевший глаза сладкие, как сахар, и щуривший их каждый раз, когда хохотал, был от него без памяти. Он очень длительно нажимал ему руку и просил Повесть о Капитане Копейкине внушительно сделать ему честь своим приездом в деревню, к которой, по его словам, было только пятнадцать верст от городской заставы. На что Чичиков с очень обходительным наклонением головы и искренним пожатием руки отвечал, что он не только лишь с большою охотою готов это исполнить, но даже Повесть о Капитане Копейкине почтет за священнейший долг. Собакевич тоже произнес несколько лаконично: «И ко мне прошу», — шаркнувши ногою, обутою в сапог такового великанского размера, которому навряд ли где можно отыскать отвечающую ногу, особливо в сегодняшнее время, когда и на Руси начинают выводиться богатыри.

На другой денек Чичиков отправился на обед и вечер к полицеймейстеру, где Повесть о Капитане Копейкине с 3-х часов после обеда засели в вист и игрались до 2-ух часов ночи. Там, меж иным, он познакомился с помещиком Ноздревым, человеком лет 30, разбитным малым, который ему после трех-четырех слов начал гласить «ты». С полицеймейстером и прокурором Ноздрев тоже был на «ты» и обращался по Повесть о Капитане Копейкине-дружески; но, когда сели играть в огромную игру, полицеймейстер и прокурор очень пристально рассматривали его взятки и наблюдали практически за всякою картою, с которой он прогуливался. На другой денек Чичиков провел вечер у председателя палаты, который воспринимал гостей собственных в халатике, несколько замасленном, и в том числе 2-ух каких-либо Повесть о Капитане Копейкине дам. Позже был на вечере у вице-губернатора, на большенном обеде у откупщика, на маленьком обеде у прокурора, который, вобщем, стоил огромного; на закуске после обедни, данной городским главою, которая тоже стоила обеда. Словом, ни 1-го часа не приходилось ему оставаться дома, и в гостиницу приезжал он с Повесть о Капитане Копейкине тем только, чтоб уснуть. Приезжий во всем как-то умел найтиться и показал внутри себя опытнейшего светского человека. О чем бы разговор ни был, он всегда умел поддержать его: шла ли речь о лошадином заводе, он гласил и о лошадином заводе; гласили ли о не плохих собаках, и Повесть о Капитане Копейкине тут он докладывал очень дельные замечания; трактовали ли касательно следствия, произведенного казенною палатою, — он показал, что ему небезызвестны и судейские выходки; было ли рассуждение о бильярдной игре — и в бильярдной игре не давал он промаха; гласили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он прекрасно, даже со слезами на очах; об Повесть о Капитане Копейкине выделке жаркого вина, и в жарком вине знал он прок; о таможенных надсмотрщиках и бюрократах, и о их он судил так, будто бы бы сам был и бюрократом и надсмотрщиком. Но замечательно, что он все это умел облекать какою-то степенностью, умел отлично держать себя. Гласил ни Повесть о Капитане Копейкине звучно, ни тихо, а совсем так, как надо. Словом, куда ни повороти, был очень приличный человек. Все бюрократы были довольны приездом нового лица. Губернатор об нем изъяснился, что он благонамеренный человек; прокурор — что он дельный человек; жандармский полковник гласил, что он ученый человек; председатель палаты — что он понимающий и почетный Повесть о Капитане Копейкине человек; полицеймейстер — что он почетный и разлюбезный человек; супруга полицеймейстера — что он любезнейший и обходительнейший человек. Даже сам Собакевич, который изредка откликался о ком-нибудь с неплохой стороны, приехавши достаточно поздно из городка и уже совсем раздевшись и легши на кровать около худощавой супруги собственной, произнес ей: «Я, душенька, был у Повесть о Капитане Копейкине губернатора на вечере, и у полицеймейстера обедал, и познакомился с коллежским советником Павлом Ивановичем Чичиковым: преприятный человек!» На что жена отвечала: «Гм!» — и толкнула его ногою.

Такое мировоззрение, очень лестное для гостя, составилось о нем в городке, и оно держалось до того времени, покамест одно странноватое свойство Повесть о Капитане Копейкине гостя и предприятие, либо, как молвят в провинциях, пассаж, о котором читатель скоро выяснит, не привело в совершенное недоумение практически всего городка.

Глава 2-ая

Уже более недели приезжий государь жил в городке, разъезжая по вечеринкам и обедам и таким макаром проводя, как говорится, очень приятно время. В конце концов он отважился Повесть о Капитане Копейкине перенести свои визиты за город и навестить помещиков Манилова и Собакевича, которым отдал слово. Может быть, к сему побудила его другая, более значимая причина, дело более суровое, близшее к сердечку… Но обо всем этом читатель выяснит равномерно и в свое время, если только будет иметь терпение прочитать предлагаемую повесть Повесть о Капитане Копейкине, очень длинноватую, имеющую после раздвинуться обширнее и просторнее по мере приближения к концу, венчающему дело. Кучеру Селифану отдано было приказание рано поутру заложить лошадок в известную бричку; Петрушке приказано было оставаться дома, глядеть за комнатой и чемоданом. Для читателя будет не излишним познакомиться с сими 2-мя крепостными людьми нашего героя Повесть о Капитане Копейкине. Хотя, естественно, они лица не так приметные, и то, что именуют второстепенные либо даже третьестепенные, хотя главные ходы и пружины поэмы не на их утверждены и разве где-то касаются и просто зацепляют их, — но создатель любит очень быть серьезным во всем и с этой стороны, невзирая на то Повесть о Капитане Копейкине что сам человек российский, желает быть аккуратен, как германец. Это займет, вобщем, мало времени и места, так как мало необходимо прибавить к тому, что уже читатель знает, другими словами что Петрушка прогуливался в несколько широком карем сюртуке с барского плеча и имел по обычаю людей собственного звания, большой нос Повесть о Капитане Копейкине и губки. Нрава он был больше неразговорчивого, чем разговорчивого; имел даже великодушное побуждение к просвещению, другими словами чтению книжек, содержанием которых не затруднялся: ему было совсем все равно, похождение ли влюбленного героя, просто букварь либо молитвенник, — он всё читал с равным вниманием; если б ему подвернули химию, он и Повесть о Капитане Копейкине от нее бы не отказался. Ему нравилось не то, о чем читал он, но больше самое чтение, либо, лучше сказать, процесс самого чтения, что вот-де из букв вечно выходит какое-нибудь слово, которое другой раз черт знает что и означает. Это чтение совершалось более в лежачем положении Повесть о Капитане Копейкине в фронтальной, на кровати и на тюфяке, сделавшемся от такового происшествия убитым и тоненьким, как лепешка. Не считая страсти к чтению, он имел еще два обыкновения, составлявшие две другие его характерические черты: спать не раздеваясь, так, как есть, в том же сюртуке, и носить всегда с собою некий собственный особый Повесть о Капитане Копейкине воздух, собственного собственного аромата, отзывавшийся несколько жилым покоем, так что довольно было ему только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже в необитаемой дотоле комнате, да перетащить туда шинель и манатки, и уже казалось, что в этой комнате лет 10 жили люди. Чичиков, будучи человек очень щекотливый и даже Повесть о Капитане Копейкине в неких случаях привередливый, потянувши к для себя воздух на свежайший нос поутру, только помарщивался да встряхивал головою, приговаривая: «Ты, брат, черт тебя знает, потеешь, что ли. Сходил бы ты хоть в баню». На что Петрушка ничего не отвечал и старался здесь же заняться какие-нибудь делом; либо Повесть о Капитане Копейкине подходил с плеткой к висевшему барскому фраку, либо просто прибирал чего-нибудть. Что задумывался он в то время, когда молчал, — может быть, он гласил про себя: «И ты, но ж, неплох, не надоело для тебя 40 раз повторять одно и то же», — бог ведает, тяжело знать, что задумывается дворовый Повесть о Капитане Копейкине крепостной человек в то время, барин ему дает наставление. Итак, вот что на 1-ый раз можно сказать о Петрушке. Кучер Селифан был совсем другой человек… Но создатель очень совестится занимать так длительно читателей людьми низкого класса, зная по опыту, как без охоты они знакомятся с низкими сословиями. Такой уже российский человек: страсть Повесть о Капитане Копейкине мощная зазнаться с тем, который бы хотя одним чином был его повыше, и шапочное знакомство с графом либо князем для него лучше всяких тесноватых дружественных отношений. Создатель даже боится за собственного героя, который только коллежский советник. Надворные советники, может быть, и познакомятся с ним, но те, которые подобрались Повесть о Капитане Копейкине уже к чинам генеральским, те, бог известие, может быть, даже бросят один из числа тех презрительных взглядов, которые бросаются гордо человеком на все, что ни пресмыкается у ног его, либо, что еще ужаснее, может быть, пройдут убийственным для создателя невниманием. Но как ни прискорбно то и другое Повесть о Капитане Копейкине, а все, но ж, необходимо вернуться к герою. Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой, что делалось только по воскресным денькам, — а в тот денек случись воскресенье, — выбрившись таким макаром, что щеки сделались реальный атлас в рассуждении Повесть о Капитане Копейкине гладкости и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой и позже шинель на огромных медведях, он сошел с лестницы, поддерживаемый под руку то с одной, то с другой стороны трактирным слугою, и сел в бричку. С громом выехала бричка из-под ворот гостиницы на улицу. Проходивший поп снял шапку, несколько мальчиков Повесть о Капитане Копейкине в замаранных рубахах протянули руки, приговаривая: «Барин, подай сиротиньке!» Кучер, заметивши, что какой-то из них был большой охотник становиться на запятки, хлыснул его кнутом, и бричка пошла прыгать по камням. Не без радости был вдалеке узрет полосатый шлагбаум, дававший знать, что мостовой, как и всякой другой муке, будет скоро Повесть о Капитане Копейкине конец; и еще пару раз ударившись достаточно прочно головою в кузов, Чичиков помчался в конце концов по мягенькой земле. Чуть только ушел вспять город, как уже пошли писать, по нашему обычаю, чушь и дичь по обеим сторонам дороги: кочки, ельник, низенькие водянистые кустики юных сосен, обгорелые стволы старенькых, одичавший Повесть о Капитане Копейкине вереск и тому схожий вздор. Попадались вытянутые по шнурку деревни, постройкою похожие на старенькые складенные дрова, покрытые сероватыми крышами с резными древесными под ними украшениями в виде висящих шитых узорами утиральников. Несколько мужчин, по обыкновению, зевали, сидя на лавках перед воротами в собственных овчинных тулупах. Бабы с толстыми Повесть о Капитане Копейкине лицами и перевязанными грудями смотрели из верхних окон; из нижних глядел теленок либо высовывала слепую рожу свою свинья. Словом, виды известные. Проехавши пятнадцатую милю, он вспомнил, что тут, по словам Манилова, должна быть его деревня, да и шестнадцатая миля пролетела мимо, а деревни все не было видно, и если Повесть о Капитане Копейкине б не два мужчины. попавшиеся навстречу, то навряд ли бы довелось им потрафить на лад.

На вопрос, далековато ли деревня Заманиловка, мужчины сняли шапки, и какой-то из них, прошлый поумнее и носивший бороду клином, отвечал:

— Маниловка, может быть, а не Заманиловка?

— Ну да, Маниловка.

— Маниловка! как проедешь еще одну Повесть о Капитане Копейкине милю, итак вот для тебя, другими словами, так прямо вправо.

— Вправо? — отозвался кучер.

— Вправо, — произнес мужчина. — Это будет для тебя дорога в Маниловку; а Заманиловки никакой нет. Она зовется так, другими словами ее прозвание Маниловка, а Заманиловки здесь совсем нет. Там прямо на горе узреешь дом, каменный, в Повесть о Капитане Копейкине два этажа, господский дом, в каком, другими словами, живет сам государь. Вот это для тебя и есть Маниловка, а Заманиловки совершенно нет никакой тут и не было.

Поехали искать Маниловку. Проехавши две версты, повстречали поворот на проселочную дорогу, но уже и две, и три, и четыре версты Повесть о Капитане Копейкине, кажется, сделали, а каменного дома в два этажа все еще не было видно. Здесь Чичиков вспомнил, что если компаньон приглашает к для себя в деревню за пятнадцать верст, то означает, что к ней есть верных 30. Деревня Маниловка немногих могла приманить своим местоположением. Дом господский стоял одиночкой на юру, другими Повесть о Капитане Копейкине словами на возвышении, открытом всем ветрам, какие только вздумается подуть; покатость горы, на которой он стоял, была одета подстриженным гумусом. На ней были разбросаны по-английски две-три клумбы с кустиками сиреней и желтоватых акаций; пять-шесть берез маленькими купами где-то возносили свои мелколистные жиденькие верхушки. Под 2-мя из их Повесть о Капитане Копейкине видна была беседка с плоским зеленоватым куполом, древесными голубыми колоннами и надписью: «Храм уединенного размышления»; пониже пруд, покрытый зеленью, что, вобщем, не в диковину в аглицких садах российских помещиков. У подошвы этого возвышения, и частию по самому скату, темнели повдоль и поперек серенькие бревенчатые избы, которые герой Повесть о Капитане Копейкине наш, непонятно по каким причинам, в ту ж минутку принялся считать и высчитал более двухсотен; нигде меж ними возрастающего деревца либо какой-либо зелени; всюду глядело только одно бревно. Вид воскрешали две бабы, которые, картинно подобравши платьица и подтыкавшись со всех боков, брели по колени в пруде, влача за два Повесть о Капитане Копейкине древесные кляча рваный бредень, где видны были два запутавшиеся рака и поблескивала попавшаяся плотва; бабы, казались, были меж собою в ссоре и за что-то перебранивались. Поодаль в стороне темнел каким-то скучно-синеватым цветом сосновый лес. Даже самая погода очень кстати прислужилась: денек был не то ясный, не то сумрачный Повесть о Капитане Копейкине, а какого-то серого цвета, какой бывает лишь на старенькых мундирах гарнизонных боец, этого, вобщем, мирного войска, но частично нетрезвого по воскресным денькам. Для пополнения картины не было недочета в петухе, предвозвестнике переменной погоды, который, невзирая на то что голова продолблена была до самого мозгу носами других петухов по Повесть о Капитане Копейкине известным делам волокитства, горланил очень звучно и даже похлопывал крыльями, обдерганными, как старенькые рогожки. Подъезжая ко двору, Чичиков увидел на крыльце самого владельца, который стоял в зеленоватом шалоновом сюртуке, приставив руку ко лбу в виде зонта над очами, чтоб разглядеть лучше подъезжавший экипаж. По мере того как бричка Повесть о Капитане Копейкине близилась к крыльцу, глаза его делались веселее и ухмылка раздвигалась более и поболее.

— Павел Иванович! — воскликнул он в конце концов, когда Чичиков вылезал из брички. — Насилу вы таки нас вспомнили!

Оба компаньона очень прочно поцеловались, и Манилов увел собственного гостя в комнату. Хотя время, в продолжение которого они будут проходить Повесть о Капитане Копейкине сени, переднюю и столовую, несколько коротковато, но попробуем, не успеем ли как-нибудь им пользоваться и сказать кое-что о хозяине дома. Но здесь создатель должен признаться, что схожее предприятие очень тяжело. Еще легче изображать нравы огромного размера: там просто кидай краски со всей руки на полотно Повесть о Капитане Копейкине, темные палящие глаза нависшие брови, перерезанный морщиною лоб, перекинутый через плечо темный либо красный, как огнь, плащ — и портрет готов; но вот эти все господа, которых много на свете, которые с вида очень похожи меж собою, а меж тем как приглядишься, узреешь много самых неуловимых особенностей, — эти господа жутко трудны Повесть о Капитане Копейкине для портретов. Здесь придется очень напрягать внимание, пока заставишь перед собою выступить все тонкие, практически невидимые черты, и вообщем далековато придется углублять уже утонченный в науке выпытывания взор.


povishenie-stojkosti-instrumenta-pri-obrabotke.html
povishenie-tonusa-centrov-simpaticheskoj-nervnoj-sistemi.html
povishenie-urovnya-azotistih-shlakov-v-krovi-eto.html